You are viewing mashenkavolkova

***


Есть такое замечательное стихотворение австрийца Петера Хандке, прославленное Вимом Вендерсом в фильме "Небо над Берлином".

Als das Kind Kind war,
ging es mit hängenden Armen,
wollte der Bach sei ein Fluß,
der Fluß sei ein Strom,
und diese Pfütze das Meer.
Als das Kind Kind war,
wußte es nicht, daß es Kind war,
alles war ihm beseelt,
und alle Seelen waren eins (...)

Я не буду приводить его целиком. И не буду писать перевод, их много, можно поискать.

Но это стихотворение очень хорошо характеризует меня сейчас. Моё "что же стало со мной". Ведь я же тоже das Kind war. А сейчас сижу попеременно в информлентах и социальных сетях, одушевляя предметы все реже и реже. Какой же я глупостью занимаюсь, сказала бы Ариша. И как бы она была права.

Каждый раз, возвращаясь из садика, мы говорим про ручьи и лужи. Это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО стоит того, чтобы об этом говорить. В отличие от кучи той шелухи, о которой говорим мы.

***


Как я попробовала себя в новом жанре - и не разочаровалась.


0_cd21e_32089509_XXXL

Red house / Edvard Munch


Если бы у меня была совсем другая жизнь, то я бы написала большую книгу про красный дом Мунка.

СмотретьCollapse )

***


Не так давно прочла мнение, что Бродский-прозаик в разы сильнее Бродского-поэта. Мысленно возмутилась, но потом великодушно простила говорящему его неведение лишь потому, что он был итальянцем. Но зацепилась.
На самом деле, мое возмущение - следствие моей темноты.
Я пошла искать - и нашла.
Каждое его эссе из немногих - сокровище. Вообще, эссе - странный жанр, точнее, замытый и размыленный неумехами, которые думают, что пишут эссе. Но это тот случай, когда эссе хрестоматийно. Это палата мер и весов для жанра эссе. (Может быть потому, что жанр эссе для отечественного автора вовсе чужд). Я перечитываю и жалею, что не могу выучить наизусть. Не спорю и не веду диалога, как это часто бывает, - просто, склонившись, слушаю. Мало что бывает так остро, точно, нужно и своевременно.

Обязательно почитайте.

"...Страна с  изумительно гибким  языком,  способным передать тончайшие движения человеческой  души,   с  невероятной  этической  чувствительностью   (благой
результат  ее в  остальном  трагической истории)  обладала  всеми  задатками культурного,  духовного  рая, подлинного  сосуда  цивилизации. А стала  адом серости  с  убогой материалистической  догмой  и  жалкими  потребительскими поползновениями"

"...боюсь, что визуальные стороны жизни всегда значили для меня больше, чем ее содержание. Например, я влюбился в фотографию Сэмюэля Беккета задолго до того, как прочел у него первую строчку"

"...
Получать   плохие   отметки,  работать   на  фрезерном   станке, подвергаться побоям на допросе, читать лекцию о Каллимахе -- по сути, одно и то  же.  Вот  почему  испытываешь  некоторое изумление,  когда  вырастешь  и оказываешься перед задачами, которые положено  решать взрослым. Недовольство ребенка родительской властью  и паника  взрослого перед  ответственностью -- вещи одного порядка. Ты не тождествен ни одному из этих персонажей, ни одной из этих социальных единиц; может быть, ты меньше единицы. Разумеется, отчасти это -- производное  твоей профессии. Если ты банкир или пилот,  ты знаешь,  что,  набравшись  опыта, ты  можешь более или  менее рассчитывать на прибыль или мягкую посадку. В писательском же деле наживаешь не опыт, а неуверенность. Каковая  есть лишь другое название для  ремесла. В этой области, где  навык губит дело, понятия отрочества и зрелости мешаются, и  наиболее  частое состояние души  -- паника"

(все из "Меньше единицы")

Dec. 28th, 2013


Лишенная смысла, потерявшая значение события, придающего смысл жизни, смерть в нашей культуре превратилась в невроз, болезнь, требующую лечения. Несмотря на приукрашивание ее похоронной индустрией, несмотря на «гуманизацию» ее апостолами всего «естественного» и «натурального», смерть сохраняет свое присутствие в мире, но именно как невроз. И именно благодаря этой болезненной тревоге никогда не пустуют кабинеты психологов, психоаналитиков всех мастей и направлений, именно эта тревога (хотя никогда и не называемая прямо) лежит в основе бесконечных терапевтических бесед о социальной адаптации (adjustment), идентичности, самореализации и т. п. Ибо на глубине, под кажущимися непробиваемыми и научными защитными механизмами, выстроенными секуляризмом, человек знает, что если смерть не имеет смысла, то не имеет смысла и жизнь, и не только сама жизнь, но и ничто в этой жизни. Отсюда скрытое отчаяние и агрессия, утопизм, разврат и в конечном итоге глупость, которые и есть истинный фон, темное подсознание нашей на вид счастливой и рациональной секуляристской культуры.

прот. Александр Шмеман, "Литургия смерти и современная культура"

***


Вспомнила сказанную мне фразу "Усталость на уровне "не могу говорить". Вспомнила до последних деталей. И впервые за много времени со мной приключилось именно это. Если бы можно вычленить, с чем это связано, то был бы шанс избавиться. А так - остается только качаться на стуле и слушать Rumble DP - про пункт ощастливливания.

Хедхантер прислал письмо - вы хотите поговорить об этом?

Нет, не хочу.

***


(...) в отличие от животных, инстинкты не диктуют человеку, что ему нужно,
и в отличие от человека
вчерашнего дня традиции не диктуют сегодняшнему человеку, что ему должно.
Не зная
ни того, что ему нужно, ни того, что он должен, человек, похоже, утратил ясное представление о том, чего же он хочет.
В итоге он либо хочет того же, чего и другие
(конформизм), либо делает то, что другие хотят от него (тоталитаризм). (...)

(c) Франкл

***


"Се, творю все новое!", - эти слова неуклонно сбывались в жизни отца Рафаила. Как большинство новоначальных монахов, он постепенно открывал для себя бесконечно загадочный, но ни с чем не сравнимый новый мир, который впервые предстал перед ним тогда, на берегу реки Камы, когда он начал читать незнакомую ему Книгу.
Этот мир, полный радости и света, жил по своим, совершенно особым законам. Здесь помощь Божия являлась именно тогда, когда это становилось действительно необходимым. Богатство было смешно, а смирение - прекрасно. Здесь великие праведники искренне признавали себя ниже и хуже всякого человека. Здесь самыми почитаемыми были те, кто убегал от человеческой славы. А самыми могущественными - кто от всего сердца осознал свое человеческое бессилие. Здесь сила таилась в немощных старцах, и иногда быть старым и больным было лучше, чем молодым и здоровым. Здесь юные без сожаления оставляли обычные для их сверстников удовольствия, чтобы только не покидать этот мир, без которого они уже не могли жить. Здесь смерть каждого становилась уроком для всех, а конец земной жизни - только началом.

(с) архимандрит Тихон "Несвятые святые"